Дело в том, что в тот день Марья Ивановна, узнав, что Гаврила Семёнович подарил Вите старую шпагу, долго журила мужа.

— Легкомысленно ты поступил, — говорила она. — Тебе всё шутки, а как бы неприятности не вышло.

— Ну, какие там неприятности! Сломанная, тупая шпага совершенно безопасна. Уж очень Витя ко мне с ней пристал… Ты бы видела, какие у него были глаза! Он же помешался сейчас на мушкетёрах…

— Тем хуже! — возразила Марья Ивановна.

— А это мы ещё посмотрим. Есть у меня тут одно соображение…

— Слишком мудрено что-то у тебя получается! Знаешь, какие мальчишки неосторожные… — ответила Марья Ивановна.

— Да что ты, в самом деле, панику развела? Витя никогда нас не обманет. А он обещал мне шпагу из дома не выносить, и родители его знают и разрешили. Что же тебе ещё нужно?

— Так-то так, но всё же… Легкомысленно ты поступил!

А у Вити тем временем дела обстояли так.

На следующее утро, проснувшись, он первым делом сунул руку под матрац — шпага лежала на месте.

Танюшка спала рядом в кроватке, отец уже ушёл. Витя и не слышал, как он встал; мать не гремела на кухне посудой, верно, была на рынке.

Вите сразу расхотелось спать.

На цыпочках, босой, он подошёл к зеркалу со шпагой в руке. Вид оказался совсем не подходящий: взъерошенный мальчишка в трусах с красными, как помидоры, щеками.

Недолго думая. Витя содрал чёрную клеёнчатую обложку с общей тетради, вырезал маску с дырками для глаз, прихватил на затылке тесёмкой… Ого! Получилось здорово…

Смущали только голые ноги и грудь.

Витя сдёрнул с вешалки материну шаль, завернулся в неё, как в плащ. Так было уже почти похоже! Затем он вытащил из шкафа новые отцовские сапоги, натянул их, отворотив голенища, как у настоящих ботфортов. Теперь уже Витя остался доволен собой!